Сергей Недоруб 
Долгое шоу

Аннотация

Рок-группа затягивает концерт, чтобы не дать аудитории покинуть зал и стать жертвами атак зомби снаружи клуба.
Примечания автора:
Неизданный рассказ к сборнику по мотивам "Мировой войны Z" Макса Брукса.

Сергей Недоруб
Долгое шоу

Интервью с рокером Марко, взятое в первые дни победы в зомби-войне. 
Записано  со слов Анатолия Сухоярского, пресс-менеджера журнала «Клифф!». 
О скандинавской рок-группе «Writers on the wall» (название изменено по требованию финского консула, как и имена некоторых участников) я слышал задолго до Войны. Добившись высокой популярности на родине, группа стала периодически давать концерты по всему миру – в том числе и в России, взяв за добрую традицию приезжать сюда в марте каждого года. Мне удалось поговорить с ее вокалистом, Марко, только в вип-зале клуба, где нас угостили ужином. Больше попросту не оказалось мест, куда не могли бы проникнуть журналисты. Впрочем, узнай они о том, о чем улыбчивый вокалист собирался поведать – и от нашествия папарацци нас не спасли бы и стены банковского хранилища.
– Да, это наш первый приезд в Россию после окончания Войны Z, – замечает Марко, явно радуясь тому, что его группа стала первым зарубежным артистом, красующимся на послевоенных афишах восстанавливаемой столицы. – Россия всегда была для нас особенным местом. Люди, которые здесь живут – они другие, не такие, как в Европе, Америке или Индии. Здесь есть особая энергетика, собирательный кокон, сплетаемый из тонких нитей мироздания. Должно быть, именно поэтому мы и решили снимать в Москве свой первый концертный DVD (смеется). Это было двадцать третьего марта, и тот вечер я никогда не забуду.
Когда ты даешь по сотне концертов в год, то рано или поздно задумываешься об одном: что, если какое-нибудь важное событие в твоей жизни случится, пока ты пребываешь на сцене? Например, родится или умрет один из твоих близких людей, ты выиграешь миллион долларов, с твоим другом случится удар, или давний враг захочет попросить прощения? Вот о чем я стал думать все чаще, так как концерт и вся твоя остальная жизнь – вещи столь же мало совместимые, как зубная боль при оргазме. Однако так уж получилось, что про атаку зомби я узнал именно на концерте в Москве.
Разумеется, это не было внезапно. Я не знаю ни единого человека, который, услышав возглас «Зомби атакуют!», сумел бы мигом перестроиться, принять новый порядок вещей и начать жить по-другому. Думаю, всем ныне выжившим пришлось пройти через собственный процесс адаптации. Пожалуй, единственные, кто принял порядок быстро – это сами зараженные.
Не буду утверждать, что не слышал о зомби до концерта. Пожалуй, дня за четыре до того до меня донеслись слухи о том, что где-то на востоке США разгорается эпидемия. Или в Австралии, теперь уже точно не вспомнить. Я не позволяю негативу долго задерживаться в моей голове. Конечно, зная сразу о зомби, мы бы никуда не полетели – я бы заперся в доме родителей, что находится в районе Эспоо, и оборонялся бы охотничьим ружьем, покуда все не стихнет. Многие группы тогда отменили свои туры. Кажется, среди моих друзей никто не захотел рисковать. Но мы – наша группа и я – немного другие люди. Знаете, когда кругом начинается смерть, появляется желание жить любой ценой. Двигаться, смеяться, заниматься любовью, шутить, играть и петь. Да, полагаю, что именно наш природный оптимизм подвигнул нас заняться чем-то жизнеутверждающим… вроде визита в Москву (снова смеется).
Словечко «зомби» тогда уже активно крутилось в народе, и пару раз мелькнуло по кабельному. Про интернет я не говорю, паники там развели будь здоров. Сети верить нельзя. Словом, мы подмахнули контракт, в двадцатых числах марта упаковали инструменты и зубные щетки, и улетели в Москву. Кое-кто из команды был настроен скептически, но остальные быстро заверили его, что никакая пандемия нам не угрожает. Напротив, риск добавил азарта.
Полет прошел относительно спокойно – никто из пассажиров не проявлял признаков болезни. Позже я узнал, что в России распространение заразы началось именно с Москвы. Я долго переживал, что толчком к тому мог послужить наш рейс. С другой стороны, если бы на борту оказался зараженный, то к моменту посадки, полагаю, наш местный тур-менеджер порядком бы обалдел, встретив полный салон рок-мертвяков.
Да, нас встретил представитель российского концертного агентства, с которым мы уже работали ранее. Его звали Тимофей (Марко произносит его имя медленно, по слогам), я зову его Тим. В воздухе витало некое напряжение, но нас без проволочек впустили в город с багажом. В автобусе, по дороге в отель, мне удалось перекинуться парой слов с Тимом. Тот не стеснялся употреблять понятие «зомби» направо и налево, с обилием эмоций и жестов. По всей видимости, город находился в предпаническом состоянии.
На вашем кольце – не помню, как вы его называете – была пробка. Менеджер с толикой гордости сказал, что это второй раз за всю историю города, когда пробка на объездном кольце полностью замкнулась в сплошную окружность. Уж не знаю, как мы добрались до отеля, но это заняло почти три часа. По пути я насчитал не менее дюжины аварий. Хочется думать, что никто не погиб.
Да, ходили слухи, что в Москве в первые дни зомби-атаки началась полнейшая анархия – но я ничего такого не видел. Где-то что-то взорвалось, пару раз на улице слышал крики – но, в принципе, я не знал, что для российской столицы считается нормой. Все шло хорошо. Беспокоиться было не о чем.
Олаф взял с собой гитару и всю дорогу до отеля тихо бренчал, репетируя песни, приготовленные к вечеру. Это было разумным решением, поскольку его игра всем помогла успокоиться. Знай бедолага о том, что ожидает его вечером – репетировал быть чуточку иначе.
Я все это рассказываю, чтобы напомнить важную вещь тем, кто прочитает вашу статью. Не нужно верить прессе. Если почитать все, что понаписывали про нас и события того вечера, то получится, будто мы внезапно узнали о зомби-атаке посреди концерта. Это не так. На концерте мы приняли некое решение, в котором я сейчас расскажу. Но само знание того, что с этим миром что-то случилось, назревало постепенно. Напряжение копилось в воздухе, обрастая клубком сплетен, предположений и миазмов страха. Но, несмотря на это, мы спокойно отдохнули в своих номерах, намереваясь во что бы то ни стало отыграть вечерний сет. Отменить его я мог только по прямой рекомендации Тима. Контракт подразумевал форс-мажорные ситуации, но я считал, что какой-то вирус к ним не относится. Поэтому я просто принял душ, задвинул все шторы и спокойно заснул.
До самого восхитительного приключения в моей жизни оставалось еще четыре часа.
Симпатичная официантка приносит зеленый чай. Марко благодарит ее выражением глаз, не отвлекаясь от мыслей, и продолжает:
Разбудил меня дикий грохот, сопровождавшийся визгом колес. Подойдя к окну, я увидел далеко внизу, на дороге, перевернутую пожарную машину. Понятия не имею, как такое могло с ней произойти. Я не знаю, пострадал ли кто-нибудь. Зато теперь я знаю, что вид перевернутой пожарной машины за твоим окном бодрит не хуже, чем ледяной душ. Через мгновение зазвонил мой смартфон. Это был наш басист, Янне.
– В город входит армия, – сообщил он.
– Какая армия? – не понял я. – На Москву напали?
– Не знаю, у них тут беспорядки на улицах. Отыграем и валим.
– Военное положение?
– Да пока что нет, но авиарейсы уже закрыты. 
В дверь забарабанили. За дверью стоял Каппа.
– Самолет накрылся, – вздохнул он. – Вылеты из страны заблокированы. Успеем свалить на поезде.
– Концерт отменен? – спросил я.
Каппа пожал плечами.
– Поезд раньше часа ночи не уйдет, – ответил он. – Билеты нам уже взяли. Если отменим концерт, то все равно раньше не уедем. Решай, будет он или нет.
– Как это «решай»? – удивился я. – Кто-то перехватил наш контракт?
– До нашего контракта никому дела нет. Сейчас человек из консульства сидит на вокзале в присутствии русских адвокатов. Следит за тем, чтобы наших сограждан выпускали из страны после медицинской проверки. Спецрейс нам никто не сделает.
– Будем выступать, – решил я.
Вам может показаться диким, что, находясь в чужой стране, пораженной неизвестным вирусом, патрулируемой собственной армией, мы не бросились сломя голову рвать через границу на попутках. Человек, далекий от реалий шоу-бизнеса, не представляет, до чего это сложный производственный процесс – музыкальный концерт, тем более в постороннем государстве. Если бы мы обращали внимание на любую мелочь, которая может поставить под угрозу полуторачасовой сет, то нам пришлось бы сворачивать добрые три четверти всех концертов за нашу десятилетнюю карьеру. Как и причитается настоящим рокерам, мы обросли толстой шкурой и приучили себя не обращать внимания на все, что теоретически может сорвать нам выступление. Мы музыканты, а не маркетологи. Мы ввязались в музыку, и будем музицировать – иначе этим заниматься просто нет смысла. Тем более в многомиллионном мегаполисе, где при желании можно отыскать множество причин, чтобы не работать или просто не делать того, чего ты делать не хочешь. Мы предпочитаем сами формировать жизненные обстоятельства, нежели следовать готовым.
Тем не менее, на критический случай у нас существовал вариант сокращенного сета, при котором его продолжительность устанавливается в сорок минут. Практика показывает, что это и есть тот самый достаточный минимум, при котором большая часть публики не уходит разочарованной. Мы лишь переживали, чтобы не закрыли сам клуб, ведь в этом случае нам придется не вполне справедливо, но закономерно почувствовать на себе волны народного гнева.
Но вроде бы все обошлось. Саундчек прошел достаточно быстро – к счастью, мы уже выступали на этой площадке раньше, и акустические особенности помещения нам были известны. И все же я ожидал потенциального срыва концерта вплоть до той минуты, как стали запускать первых посетителей – я говорю «посетителей», потому что, кроме твоих непосредственных поклонников, в клубах обычно присутствуют человек пять-десять совершенно посторонних. Это те самые никому не известные личности, которые умудряются проникнуть на вашу репетицию, в личную гримерку и в ваш родной чехол для гитары. Понятия не имею, кто все эти люди. Однажды я нашел спящего пацана в ящике, где Каппа хранит комплектующие для синтезатора… но не будем об этом.
Марко пьет чай, долго смотрит в сторону...
– О том, что в клуб начали запускать людей, меня уведомил собачий лай. Поначалу я даже слегка оторопел – не хватало еще, чтобы собак начали пускать на концерты, хотя я знаю парочку, которые любят подвывать нашей музыке. Оказалось, что все обстоит гораздо прозаичней: охрана на входе обрабатывала посетителей не только металлоискателями, но и проверяла их специально обученными собаками. Я спросил, на что конкретно были натасканы собаки, кроме наркотиков. В ответ Тим что-то буркнул по-русски, и я ничего не понял.
К тому времени вся наша команда сидела за кулисами. Мы не любим чересчур драматизировать свой выход, стараемся обставлять его как можно проще. Когда публика заходит, то видит перед собой пустующую сцену, на которой кроме колонок и инструментов ничего нет. Наш человек включает интро, которое плавно нарастает, свет сменяется на зловещее сияние, саспенс растет, и затем в нужный момент наша команда выходит по очереди, каждый раз срывая свою порцию аплодисментов. Все очень просто. Прогнозировать, кто больше получит аплодисментов при выходе, стало для нас чем-то вроде внутренней забавы, примерно как перекинуться в дурака на картах, поставив на кон бутылку швепса. Но так уж устроен мир рок-музыки, что больше всего внимания достается вокалисту. Не буду с этим спорить – ведь я никогда не видел себя живьем со стороны. Вдруг я и в самом деле так хорош, как говорят (смеется).
Все по очереди вышли – я, разумеется, последним. Олаф получил свою порцию оваций, за ним Каппа и все остальные. Если не ошибаюсь, больше всех приветствовали Яскудзу. Ну, любят его в ваших краях, ничего не поделаешь, хотя он и начинал-то как приглашенный музыкант. Может, это потому, что Яскудза наиболее из нас всех напоминает типичного русского мужика – с бычьей шеей, широкими руками и в меру пивным животом.
В самый последний момент у меня мелькнула шальная мысль: а что если я вообще не выйду на сцену? Еще не поздно отменить выступление. Я стою за кулисами, в своем цилиндре, который составляет часть моего сценического костюма в первом акте выступления. На лице – грим печального клоуна. Но я все еще могу скрыться в своем номере, принять нормальный облик и сослаться на чрезвычайную ситуацию, побудившую меня дезертировать с поле боя…
– Но вы не ушли.
– Нет, не ушел. Своим поступком я бы отменил не только концерт – пострадала бы моя вера в некоторые мелочи, из которых состоит мир. Так что я шагнул вперед и начал сет открывающей песней.
О последующих пятнадцати минут концерта нет смысла говорить, если вы только не являетесь нашим оголтелым фанатом. Вам ничего не скажут названия песен и всякие драматические эксперименты. Я выкрикнул пару приветственных фраз публике – одну на русском, другую на английском, ничего особенного. К концу второй песни парни окончательно определились, где им стоять на сцене – обычно они подбирают оптимальное расположение довольно долго, путем проб и ошибок, умело маскируя это под стильные рокерские телодвижения. Басист у нас так и вовсе этого не умеет, вечно слоняется туда-сюда и всем мешает. Я расслабился, поймал ритм и просто пел в свое удовольствие, как внезапно в моем наушнике раздался предупредительный писк. Это был сигнал чрезвычайного происшествия. Наш техник Эйфель таким образом давал понять, что случилось вечно экстраординарное, и мне срочно нужно уходить со сцены. Кинув взгляд на остальных парней, я обнаружил, что они выступают столь же упоенно, как и прежде. Видимо, сигнал шел только мне. В песне, которую мы тогда исполняли, как раз намечался длительный музыкальный проигрыш. С помощью серии прыжков и скачков я оказался у края сцены и незаметно юркнул за нее. К тому времени как раз пустили белый густой дым, так что в общем полумраке моей пропажи никто не заметил. Тем более что микрофон я взял с собой и до последнего момента что-то в него покрикивал.
За кулисами меня уже ждали Эйфель и Тим.
– Что случилось? – хрипло спросил я, не забыв выключить микрофон.
– У нас проблемы, – покачивая головой, ответил Эйфель. – Надо мотать удочки. Срочно.
– Так что случилось? – повторил я, обращаясь к менеджеру.
– На улице хаос, – ответил Тим. – Зараженные прорвали оцепление. Теперь там куча зомби.
– Это как? – не понял я.
 – Зомбари из новостей! – выпалил техник в нетерпении. – Инфекция какая-то. Передается через укус. На улицах сейчас кошмар. Люди делают все по инструкции – воруют, убивают и что-то там вытворяют с гусями. Короче, паника полная.
Я схватился за голову.
– Сворачивайте концерт, – посоветовал Тим. – Здесь внизу есть подвальчик, можно пересидеть.
– Не надо сидеть, – возразил Эйфель. – Снаружи стоит автобус – успеем прорваться до вокзала, покуда тут все бомбить не начали.
– Никто бомбить не будет, – заверил менеджер. – Это Москва. А что будет – я вам скажу. Будет как в Саратове на прошлой неделе. По улицам пройдет команда зачистки, которая избавит город от инфицированных, в зависимости от их поведения. Особо эмоциональным – пулю в голову. Всем остальным – карантин, анализы, уколы в зад и две недели в сухом и теплом месте. Все лучше, чем под замес попасть.
С потолка посыпалась штукатурка. Мы, все трое, подскочили на месте и уставились в конец коридора, где было узкое окно, находящееся почти на уровне земли снаружи. Через окно ясно были видны гусеницы проезжающего мимо танка. В этот момент я порадовался, что на моей голове находится цилиндр – волосы под ним наверняка встали дыбом.
– Нельзя отменять концерт, – сказал я.
– Чего? – оторопел Эйфель.
– Там же были собаки у входа, так ведь? – размышлял я вслух. – Все, кто входил в зал, проходили осмотр собаками.
– И что?
– А то, что здесь, среди людей в клубе, нет зараженных. Здесь все здоровые. Это так?
– Пока что так.
– Если мы сейчас прервем концерт и выгоним всех на улицы, то все или почти все умрут. Кого укусят, кого задавят, кого случайно подстрелят. Людей нельзя выпускать.
– Я с тобой согласен, – сказал Тим с нетерпением. – Но и ты помни, что у нас тут не бомбоубежище. Когда начнется паника, людей внутри не удержишь.
– Значит, надо сделать так, чтобы паники не было, – вымолвил я, сам поражаясь родившейся у меня под цилиндром безумной мысли. – Вызывайте ребят. Объясните всем, что к чему. Мы остаемся.
– Ты в своем уме? – зашипел менеджер.
Но я, хищно улыбнувшись и глядя прямо в глаза, поднес микрофон к губам, включил его и низким голосом прорычал:
– Вы готовы к путешествию?
Недалеко за моей спиной мощные колонки стократно разнесли мою фразу по залу. Радостный визг толпы сигнализировал мне, что к путешествию все готовы.
Собственно, план в моей голове готов не был. Я даже не мог как следует сформулировать дерзкую мысль, которую собирался воплощать в течение ближайших часов. А мысль была очень простая – нужно во что бы то ни стало продолжать концерт, продолжать гораздо дольше, чем обязательные час-полтора. Выступать столько, сколько понадобится, пока снаружи не установится какое-то подобие порядка. Каждый, кто в эту минуту выйдет из клуба, может умереть. Публике выходить нельзя, и удержать ее на месте можем только мы – Writers ontheWall.
Почти бегом возвращаясь на сцену по узкому коридору, я по пути сорвал первое, что попалось под руку. Это оказалась веревочная лестница. Что с ней делать, я пока не знал, но понимал, что шоу изобретать придется прямо по ходу дела, и мне могут понадобиться любые декорации.
На сцену я вылетел как раз вовремя – парни уже отыграли заключительную часть предыдущей песни, повторив основной ритмический квадрат, наверное, раз восемь. Уж не знаю, на какие ухищрения шел Олаф, чтобы растянуть соляк на столь невообразимую длину. На такой случай у нас тоже были некоторые заготовки – например, универсальный джем, на который группа переходила спонтанно, если нужно было срочно заполнить минуту или другую. Но здесь, по всей видимости, обошлись без него, так что публика не заметила ничего странного. Мы вообще любим растягивать свои песни на концертах – сейчас это нам здорово пригодилось. 
Я мигом оказался на середине сцены, и лампы тут же потухли. Остался лишь один прожектор, направленный вертикально на меня. Вот когда я порадовался, что светотехникой у нас уже долгие годы тоже занимается свой человек. Будет ему повод отработать хлеб и скейтборды. Сейчас вся группа, кроме меня, тоже должна свалить за кулисы, где им сообщат новость о зомби. А пока что моя задача – держать публику в одиночку, пока команда не вернется с готовым планом.
Я стоял, улыбаясь, как идиот, в своей черном цилиндре, с веревочной лестницей в руках, не зная, что мне делать дальше. Только тут до меня дошел ужас всего положения. Кавардак снаружи может длиться несколько часов. Выходить можно будет, только когда мне скажут – но никто ведь не владеет всей информацией. Наверняка наш менеджер составляет план действия, но, в любом случае, никому нельзя будет выходить наружу, по меньшей мере, до полуночи. Полночь – некий критический пик, после которого большинство хочет находиться дома или хотя бы сменить обстановку, а в Москве вдобавок перестает ходить метрополитен. Что бы ни было в концерте хорошего – в полночь клуб точно опустеет. Никакой ночной программы не намечается. Наша группа – единственный номер на эту ночь. И нам придется держать тысячу человек в запертом помещении, ради их же собственной безопасности, не имея возможности объяснить причины этого поведения, ведя себя максимально учтиво, деликатно, и работая исключительно собственным авторитетом.
С этими мыслями я, вероятно, стал белее грима, нанесенного на мое лицо. От волнения и направленного на меня прожектора грим тут же потек, так что на кого я был похож в тот момент – не хочу и думать. 
К счастью, я не стоял в полной тишине – уходя за кулисы, Каппа что-то нахимичил со своим синтезатором, и из колонок мягко пиликала какая-то убаюкивающая музыка, совершенно мне неизвестная. Сольный перформанс никогда не был моим жанром – режим свободного художника не так-то просто включить по приказу, если весь ваш перфекционизм по жизни основывается на вдумчивой подготовке и отработке каждой мелочи. 
– Следующий шаг начинается сейчас, – зловеще прорычал я, заставив передние ряды завизжать от восторга, хотя мое настроение предполагало разве что повеситься на этой лестнице, закинув другой ее конец на прожектор. Вполне возможно, получившейся инсталляции хватило бы, чтобы задержать публику часа на четыре, однако этот вариант мне тоже не нравился. Дабы немного прийти в себя, я поставил по центру стул, сбросив с него одну из гитар Олафа, оперся на стул одной ногой, обвив веревочную лестницу вокруг себя, подобно змее, и стал с ней разговаривать прямо в микрофон. По-фински, конечно. Я бормотал что-то вроде «Лестница, лестница, что мне с тобою делать, на кой черт ты нужна мне, лестница...», и тому подобную чушь. Зал начал подпевать что-то в ответ на обилии русского и английского, и получилась такая фонетическая чертовщина, что в ответ я даже не могу ее воспроизвести. Девчонки с первого ряда, видимо, понимали по-фински, так как начали громко вопить, усиливая маразм ситуации: «Лестница, лестница, на черта она нужна тебе, Марко, эта лестница?»
Услышав сзади себя топот ног, я вздохнул с облегчением. Парни вернулись на свои места. Олаф как ни в чем не бывало подобрал сброшенную мною гитару (он и не такое видал), сыграл первые аккорды следующей песни по счету. Я выбросил лестницу в зал, где из-за нее началась драка, и мы возобновили концерт с того же места, на котором остановились.
Где-то минут двадцать я ожидал спасительного писка в наушнике, который бы вызвал меня за кулисы. Но ничего подобного не было – разве что игра парней стала немного напряженной. Возможно, что и мой вокал был не лучше. По крайней мере, со сцены мне прекрасно были видны задние двери, и я мог видеть людей, которые заходили и выходили. Каждый раз, когда кто-то из задних рядов выходил, у меня падало сердце. Я не знал, то ли человек просто пошел покурить, то ли покидает зал, чтобы выйти на улицу, где его тут же сожрут зараженные.
Примерно через час наступил момент, когда мы отыграли все, что на сегодня планировали. К моей большой радости, наши остальные хиты всегда оставались напоследок – мы их исполняли на «бис», который сами же и провоцировали. Так что у нас был повод оправдать совместный уход за кулисы на пару минут. Мне следовало обсудить с парнями дальнейшие действия. Думаю, их одолевали те же мысли, что и меня – что никакого плана нет. Какие же мы после этого рокеры, если не имеем плана на случай массовой атаки зомби?
Только отгремели последние аккорды, знаменовавшие окончание основной программы, как я тут же буркнул в микрофон «Гудбай!» и вышел за кулисы, стараясь все своей походкой демонстрировать, что мой уход, дескать, не окончателен, и я еще вернусь. В тот момент я подумал – а зачем нам вообще был раньше нужен этот ложный уход с обязательным возвращением? Ведь после него находятся человек тридцать, которые считают, что концерт действительно закончен и можно уходить. Наверное, это подсознательное желание изображать из себя звезд, в чьем статусе не может быть сомнений – таких крутых парней обязательно будут звать на «бис», даже если они того не хотят. Сам себя не похвалишь… Теперь этот каприз мог стоит кому-то жизни. Шаблоны следовало рвать немедленно, и в первую очередь – в нашем сознании.
За кулисами нас ждал не Тимофей. Передо мной выросла пузатая фигура какого-то местного клубного менеджера. Видимо, он просто проходил мимо.
– Все, кончайте, – велел он мне. Фраза была сказана по-русски, но я ее раньше слышал неоднократно и именно с такой интонацией. Даже не остановившись, толстяк скрылся за дверью коридора, который вел к заднему выходу. Я поморгал немного, обдумывая новый расклад. Послышался визг колес тяжелого джипа – менеджер дал деру из собственного заведения. Хотя, если задуматься, то он поступил единственно верным путем, да еще и нам выход подсказал.
– Не понял, – произнес басист. – Что это было?
Появился Тим, прячущий в карман сотовый. Бедолага выглядел паршиво. Тяжелая эта штука – ответственность.
– Всем приказано уйти, – прошептал он почти умоляющим тоном. – Но дело ваше, конечно. Все эти люди…
– Вы выяснили, что там снаружи? – спросил я. – Помощь будет? Сколько времени нам еще нужно?
– Часа два минимум, – ответил менеджер, чуть не плача.
– Что будет через два часа?
– Освободятся автобусы, которые пока отвозят людей из других зон. Сейчас снаружи работают люди в резиновых костюмах. У кого малейшие признаки заражения – сразу хватают и увозят. Кто сопротивляется – в тех стреляют. А у нас тысяча подростков…
– Так они про нас знают? – спросил я.
– Конечно, знают! Здесь же концертная площадка! Велено оставаться на своих местах. Тут как бы зона безопасности, но выделить людей на охрану нам не могут. Эвакуируют супермаркет напротив. Все по строгому расписанию. Через два часа магазин закрывают наглухо. Независимо от того, успеют или нет. Затем переключатся на нас. Но ни минутой раньше.
– Значит, автобусы есть? – не вытерпел Яскудза. – Тут же дети! Почему клубу не дан приоритет?
Тимофей дрожащими губами произнес:
– Бизнес.
Я отказывался понимать подобный устав, но спорить не стал. Наверняка и хозяин клуба всей правды не знает. Может, продуктовые магазины у них считаются стратегическим объектом – черт их разберет. Но, по крайней мере, какие-то спасательные работы все же проводятся. Иначе нас всех бы давно газом потравили.
Как бы то ни было, нужно продолжать держать народ. Еще два часа. Твою же мать.
– Держите людей, сколько можете, – распорядился я. – Не впускать и не выпускать.
– Попробую, – оправдывался менеджер. – Но на входе сейчас только девушка-кассир.
– Как так? А где охрана?
– Так тот, на джипе, всех забрал.
На ватных ногах я пошел обратно на сцену, размышляя, как теперь быть. Понятно, что петь на «бис» просто нельзя. Большая часть аудитории уже была на наших концертах ранее и по этим песням поймет, что мы почти закончили. Пока что они инстинктивно хотят продолжения шоу, и нужно этим пользоваться, пока их азарт не перегорел.
Вернувшись на сцену, я приветственно помахал публике, настраивая себя на то, что никакого концерта не было, и все только начинается. Нам всего-то нужно было сыграть другой сет, ничего особенного. Просто вообразить, что события последнего часа – простая репетиция. За это шоу нам отвалят кучу денег и наградят хвалебными отзывами в прессе.
Хреновая мотивация, чтобы прыгнуть выше головы, скажу я вам. Может быть, поп-музыкант, способный выступать ради денег, будет стоять, покуда кости не рассыпятся, но мы слеплены немного из другого теста. Нам нужен катарсис, а мы его уже получили.
Подозвав к себе Яскудзу, я по-братски обнял его, затащив под прожектор. Зал взорвался фото-вспышками, и я шепнул здоровяку на ухо:
– Играем нон-стоп все подряд. Решай, с чего начать. Вперед.
После этого у меня слетели все тормоза. Я попробую объяснить, в чем была сложность следующей части выступления.
Дело в том, что творчество в музыке никогда не бывает однообразным, пусть даже таковым часто кажется постороннему слушателю. У каждого исполнителя есть вещи более удачные и менее удачные, простые для исполнения и сложные, есть хиты и провалы с точки зрения потребителя, есть вещи, непристойные в данной стране, есть номера потенциально концертные и недопустимо медитативные… Словом, наш сет-лист традиционно состоял из золотой середины. И мы ее только что отыграли. Нельзя было удвоить продолжительность концерта, просто увеличив число песен – ведь все наше остальное творчество заведомо проигрывало этой середине и уже не могло цеплять публику, которая к тому же устала.
Все, что могло нас спасти – это крайности. Исполнить песни, которые ранее не исполняли – понятное дело, что мы и сами не помнили, как их играть, а ведь в записи многих из них участвовала не вся группа. Можно было сыграть что-то новое. Можно было спеть что-то старое, но на новый лад. У нас в запасе была пара-тройка вещей, которые нас годами умоляли исполнить, но мы этого не делали, так как уже не обладали авторскими правами на них.
Сейчас все эти условности нужно было отбросить. Яскудза прекрасно понял, что я имел в виду, и мы урезали такого рока, какого я сам не то что не играл до этого, но даже не слышал. Янне бросил всякие попытки найти себе место на сцене, куда мог бы приструниться со своим басом, так что просто скакал везде подряд и откровенно толкался. Олаф к таким экспериментам приспособлен не был – он то и дело откидывал волосы со лба, остервенело работая медиаторами, которые постоянно ронял. К счастью, у него в карманах всегда был их большой запас. Каппа долбил по клавишам синтезаторов с полотенцем на голове. Ему повезло чуть больше остальных – он нащупал гармонии, позволявшие обогатить все остальные песни. Хотя сейчас я, кажется, начал понимать, что он просто гнал туда-сюда хроматическую гамму. Про барабаны я молчу – почему они не сдохли в первые минуты нового сета от такой игры, я отказываюсь понимать.
Я решаю вмешаться:
– То есть, вы отыграли расширенную программу?
– Да мы вообще не отыгрывали никакой программы! (Марко ставит чашку мимо блюдца, не замечая этого) Я сомневаюсь, что наше выступление можно было передать нотами. Скорее, это был взрыв эмоций. Чем дольше мы играли, тем легче мне становилось. На том концерте я не просто выложился – я открыл в себе грани переживаний, о которых не подозревал. Помню лишь, что моим щекам было невыносимо горячо от катившихся слез. Что я говорил и кому – не помню. Кажется, мы под самый конец исполнили в сокращении флойдовскую «Темную сторону Луны»…
– Говорят, в какой-то момент вы начали просто декларировать в микрофон «Калевалу».
– Неужели? (Марко восхищенно поднимает брови, напоминая маленького ребенка) В детстве я читал «Калевалу» взахлеб, но никогда не думал, что смогу вспомнить хотя бы один стих. Видимо, к тому моменту у нас просто закончились песни, и я позволил подсознанию продолжить программу за меня. Что помню точно, так это что я пел отрывки из «Леса повешенных лисиц». Помню потому, что Янне порвал струну. Тогда еще я задумался – сколько надо сил, чтобы порвать струну на бас-гитаре? 
– Существует множество фанатских записей того концерта…
– Да, я знаю об этом. Есть несколько целиком смонтированных версий, а у Каппы даже полная запись аудиопотока. Но я за эти годы так и не набрался смелости все это прослушать. Не думаю, что мне хватит сил наблюдать со стороны за собственной эмоциональной разрядкой. Я в жизни очень спокойная персона, и, если посмотрю ту запись, то вряд ли смогу оставаться тем же человеком, что и раньше. Вы скажете, мол, пребывать тем же все равно нельзя, ведь мир необратимо изменился… Но я считаю, что именно сейчас нам нужно оставаться людьми, цепляться за все, что приносит нам покой. Не комфорт, а покой. В наше неспокойное время необходимо дорожить всем, что поддерживает в нас душевное равновесие.
– Для тысяч ваших поклонников именно таковым фактором являются Writers on the Wall.
– Да, получается, что так (улыбается).
– Большое спасибо за рассказ, Марко. Если позволите, всего одна маленькая деталь. Вы знаете, журналисты порою раздувают из мухи слона, но все же удовлетворите любопытство ваших русских поклонников. Скажите, при каких обстоятельствах была сделана эта фотография?
Я подаю вокалисту Writers on the Wall старый журнал, на обложке которого изображен Марко, показывающий обиженной фанатке вытянутый средний палец. Певец долго смотрит на обложку. Улыбка не сходит с его губ.
– Да, было дело, – кивает он. – Наверное, многие решили, что это коллаж. Но я помню тот момент. Он ознаменовал собой окончание того невообразимо долгого концерта – а заодно и былого уклада жизни. За то время, что мы выступали, клуб пять раз брали штурмом. Три раза это были зараженные, с явными признаками укусов. Еще два – готовые зомби. Тимофей сдерживал двери, пока его самого не укусили. Он до последнего держался, а когда стало поздно, то просто выбежал наружу и наглухо забаррикадировал задний выход. Свои последние минуты он встретил, отвлекая мертвецов. Яскудза сильно поранил руку, неудачно упав, и пошел к Эйфелю, чтобы тот быстро его перевязал. Зомби свалился ему прямо на голову из вентиляционного люка наверху – видимо, почувствовал запах крови. Яскудза размозжил ему череп своей гитарой, на которой позже еще и играл. Его не укусили просто чудом. Пока мы исполняли клавишную балладу, в моем ухе раздавались крики Тима, звуки битвы в коридоре, а мне нужно было продолжать петь. Вы никогда не пробовали петь перед полным залом, зная, что сзади вас, быть может, рвут на куски вашего лучшего друга? Или когда перед вами море из завороженных лиц, когда вы поете свой лучший хит, а вы не знаете – то ли вы столь прекрасны, то ли эти зрители уже мертвы…
Когда ворвались люди в костюмах химзащиты, барабаны за моей спиной лопнули, Янне и Олаф упали без сознания. Яскудза повалился на край сцены, истекая кровью. Сорвав голос, я благодарил фанатов за то, что остались, когда они были мне так нужны, что никто не ушел, что я их всех безгранично люблю. Я все кричал в микрофон, и, спрыгнув со сцены, бросился к главному выходу. Когда я почти без чувств выбежал на улицу, мне хотелось, чтобы меня подхватили чьи-нибудь нежные руки и дали спокойно заснуть. Никто не подошел, все держались на небольшом расстоянии. Возможно, это было выражение почтения с их стороны. Я же чувствовал необходимость некоего заключительного аккорда, хотел услышать последний звон колокола в моей голове. Понять и прочувствовать конец. Над ночной Москвой горели пожары, вдалеке падал самолет, сверля небо яркой линией. Стреляли танки, сигналили машины, а вопли зараженных и завывания ходячих мертвецов отражались от небоскребов. Куча военных при оружии, обмундировании и собаках загоняли людей в автобусы. И посреди всего этого стоял я, в окружении тысячи детей. Они НИЧЕГО не знали об ужасе, который царил за стенами клуба. Они пришли на концерт, чтобы на время оказаться в защитном коконе от тягот жизни – и оставались в этом коконе, покуда жизнь снаружи не прогнила насквозь. Мне удалось какое-то время оберегать их от этого – пусть даже ценой сильного потрясения, вызванного последующим контрастом. Я ничего не ожидал в ответ – просто хотел, чтобы все закончилось. Но взгляд той юной фанатки я буду помнить до конца дней своих. Он горел ненавистью. Я не знаю, в чем были причины. Может, я плохо спел. Может, напротив, я сотворил великолепнейший концерт в ее жизни и тем самым дал ей то, о чем она мечтала и чего боялась – связь со своей внутренней Истиной. Возможно, она бы стерпела, если бы я против ее воли обнажил ее тело, но не простила принудительного обнажения души. Я не знаю. Мне хотелось ей улыбнуться, сказать: «Эй, детка, я спас сегодня мир». Но я слишком устал. И все, что я тогда сделал – показал ей фак. Видимо, в этот момент нас и сфотографировали.
Подходит официантка. На ее лице смущение.
– Простите, – спрашивает она. – Это вы из группы WotW?
– Да, – лицо Марко чуть проясняется.
– Можно попросить у вас автограф?
– Конечно.
Марко берет блюдце, заляпанное чаем. Оставляет на блюдце отпечаток своих губ, отдает его ошеломленной официантке. Встает и уходит прочь.